Субъективация в городской прозе на примере рассказа Михаила Тяжева “Валерка-молчун”


Данная статья относится к разделу стилистики филологических наук и рассматривает творчество современного русского писателя Михаила Тяжева.

Михаил Тяжев

Прочитать рассказ автора вы можете по ссылке: http://znamlit.ru/publication.php?id=6571

Введение

Жанр городской прозы все чаще рассматривается современными исследователями. Классиком городской прозы считается Ю.Трифонов, и здесь следует привести вырезку из статьи М. В. Селеменевой, в которой проведен детальный разбор проблемы городской прозы [4]:

«Городская проза второй половины ХХ в. в отечественном литературоведении и литературной критике 1970-1980-х гг. традиционно рассматривалась как бытовая проза [см.: Амусин, 1986, 17], литература с доминантой бытового сюжета [см.: Цурикова, 1979, 179], «пласт литературы, в которой через подробнейший быт показано отступление человека от нравственных принципов нашего общества» [Тевекелян, 1982, 279], которая закономерно переходит «от эмоционального отклика на бытовое неблагополучие к раздумьям о перспективах личностного развития современного человека, его духовно-нравственного роста» [Ковский, 1983, 122]. Т. М. Вахитова первой из отечественных исследователей поставила акцент не на социально-бытовой проблематике произведений о городе и горожанах, а на особенностях поэтики: «…Специфика “городской” прозы ощущается достаточно отчетливо. Она определяется не только социальной характеристикой героев, живущих и работающих в городе, миром их интересов, но и своеобразной урбанистической поэтикой» [Вахитова, 1986, 58] Вопрос о специфике урбанистической поэтики, весьма точно сформулированный исследователем, оказался практически неразработанным в контексте статьи, а в качестве главной задачи городской прозы было названо «изображение простых, неприметных, обыкновенных людей в обычных житейских ситуациях» [Там же, 1986, 63], т. е. поэтика городской прозы и проблема отражения в ней мира повседневности не рассматривались в одном исследовательском ракурсе».

Среди авторов «городской прозы» М.В. Селеменова упоминает также А. Битова, В. Маканина, В. Пьецуха, Л. Петрушевскую. По её описанию можно также к писателям городской прозы причислить В.В. Ерофеева, С.Н. Есина (наставника М.П. Тяжева), братьев Стругацких, В.С. Березина, П.В. Санаева, В.В. Сигарева, А.В. Вампилова и прочих, хотя данное утверждение нуждается в значительной проверке.

В данной работе будет анализироваться творчество Михаила Тяжева. В метод анализа будет положена субъективация повествования со своими особенностями, характерными для городской прозы. Для разбора будет взят опубликованный в 2017 г. рассказ «Валерка-молчун».

Михаил Тяжев[1] – постоянный автор журнала «Знамя». Он родился 1 января 1974 г. в г. Горьком. Рос и учился в школе-интернате. В 1998 году окончил Нижегородское театральное училище, работал актером в детском театре «Вера», снимался в кино. В 2015 г. окончил Литературный институт (семинар С. Есина). Живет в Москве.

Его первая публикация состоялась в 2013 г. в «Новом мире» с изданием рассказа «Ожидание отца», за что он удостоился Бунинской премии «Дебют». Его герои – обыкновенные жители городских хрущевок и пригородных домов. У героев часто упоминается служба в армии, в рутине городских коробок они предоставлены различным работам: таксиста, обвальщика мяса, парикмахера, продавца, безнесмена, проститутки, строителя-гастарбайтера, водителя, гаишника и прочим.

Все это приближает читателя к современным реалиям, позволяет по-настоящему сопереживать героям, в которых видятся не исторические портреты, не лирические тени, а настоящие современные люди, которые могут быть и родственниками, и соседями, и коллегами по работе. В особенности, стоит подчеркнуть, что рассказы Михаила Тяжева дают возможности исследователям современного русского языка, потому что автор с точностью передает особенности урбанизированного, полного интернационализмами и просторечиями, московского говора.

Также заметим, что жанр городской прозы отграничивают противопоставлением деревенской прозе. В этом отношении именно особенности языка приближают прозу, например, Д.Г. Бакина, В.И. Белова,  В.П. Астафьева, В.Г. Распутина, к деревенской, поскольку языковые средства данных авторов приближены к понятию «естественного человека», к природе в широком понимании, в то время как городские авторы используют словесные ряды, описывающие человека в замкнутом мире мегаполиса, ближе к нему самому.

Эта особенность также соотносится с проблемой XXI века, обозначенной как «сетевое одиночество». Если начало XX века обозначено строками В. Маяковского: «Единица — вздор, // единица – ноль», то развитие цифровых технологий, глобализация, безграничный доступ к любой информации, в противовес изначальной задумке, всё более обособляет людей друг от друга.

Субъективация повествования

Как замечает А.И. Горшков [2, стр. 193]:

«Смещение точки видения из “авторской” сферы в сферу персонажа, субъекта – это и есть субъективация “авторского повествования”»

Она является одним из характерных приемов в создании городской прозы. Автор всячески старается отойти от классической длинной литературной речи и приблизиться в своем повествовании к языку героев, их точке видения, чтобы сблизить читателя и персонажа, разрушить границы между словом и их судьбой, предоставить перипетии конкретного человека со своими жизненными трудностями.

Повествование разворачивается вокруг Валерки-молчуна, образ автора практически не отделен от этого героя. Все мысли второстепенных персонажей передаются только через диалоги, кроме Инги, мыслям которой определен только один абзац [5, стр. 130]:

«Инга остановилась, не совсем понимая, о чем говорит Валерка, жива была только обида, что ее тогда бросили. А тут, оказывается, такие подробности, какие-то документы».

Хотя и автор не передал речь главному героя, тем не менее, легко прийти к тому, что автор в полной мере думает и мыслит, как главный герой.

Словесные приемы субъективации

Во-первых, стоит обратить внимание на немаловажную роль несобственно-прямой и внутренней речи Валерки. Как замечает А.И. Горшков[2, стр. 198]:

«Несобственно-прямая речь… с полным правом может рассматриваться как прием субъективации “авторского повествования”».

То же он относит, по классификации В.В. Одинцова, и к внутренней речи, хотя оговаривает, что эти два приема не всегда отделены друг от друга.

В тексте мы видим[5]:

 «Валерка не обращал на него внимания, ходит и ходит, пусть ходит, на то ему и ноги даны, чтобы ходить [стр.127, Здесь и далее подчеркивания мои – Р.Ю.]».

«Валерка… задавался мыслью, зачем пер на Россию Наполеон, затем Гитлер, ведь ее не пройти, заблудиться легко, потонуть» [стр. 128].

«…Валерка молчал, что он мог ему сказать? Таких историй — куча! Сколько всего на дороге случается и всегда, во всю жизнь, с древних времен, происходило что на море, что в воздухе, что на земле, везде встречаются и добрые люди и злые». [стр. 128]

«Она или не она? — подумал Валерка. Что-то неуловимо знакомое промелькнуло в развороте женской головы, в движении руки. Она — не она! — думал он. Нет, сказал себе Валерка, это не она. Конечно, не она. Поравнялся с женщиной, открыл окно и вытащил голову, вглядываясь». [стр. 129]

«— Я приду, — говорил на ходу Валерка и думал, что надо купить рубашку и брюки». [стр. 130]

«День тянулся долго, несколько раз Валерка подумывал — не бросить ли ему эту затею. Что-то трезвое будило его — вернись домой, но он находил возражения своему внутреннему голосу: ведь куплены рубашка и брюки… Он понимал: надвигается катастрофа». [стр. 131]

«Хорошая у меня жена, подумал Валерка, ничего не надо объяснять, все понимает». [стр.133]

«У поста его остановил тот же гаишник, Валерка спрыгнул к нему, подумал, отдам пятьдесят баксов, чтобы уж больше не тревожил». [стр.133]

«Он и сам начал верить, что на ключ он упал, когда колесо монтировал.». [стр. 133]

Валерка глянул на колесо, обернулся на дорогу, по которой только приехал, и усмехнулся, и подумал, что все это ему приснилось. Однако глаз болел». [стр.133]

Все происходящее с героем отражается в его сознании и преподносится нам автором. Как это часто бывает с водителями, Валерка смотрит на дорогу, задумывается и читатель знает о чем он думает. Валерка спорит с водителем, мало деталей описывают саму сцену и эмоции в ней, зато мы с точностью знаем, о чем думает главный герой. Валерка подвержен романтическому настроению, и гуляя, думает о всякой всячине, с которой мы можем ознакомиться.

Последнее предложение (см. «Однако глаз болел») в большей степени похоже на какое-то заключение. С людьми происходят тысячи историй, иногда столь неожиданных и невероятных, что они не могут поверить в реальность происходящего. То же происходит с Валеркой, который думает, что он всего лишь спал.

Композиционные приемы субъективации

Приемы представления

Немалую роль в субъективации повествования играют изобразительные приемы. Как пишет А.И. Горшков [2,стр. 203]:

«Изобразительные приемы сходны с приемами представления, но кроме свойственных последним особенностей характеризуются дополнительно применением средств художественной выразительности… мотивированных восприятием персонажа».

Из текста [5]:

«…колесо горело». [стр. 127]

Валерка выражается языком водителей.

«Мимо проехал экипаж патрульной машины, остановился, из «Форда» вышел пухловатый гаишник, прошелся туда-сюда». [стр. 127]

Суф. –оват- показывает оценочность суждения Валерки, так же туда-сюда не соответствует точной ориентации, отсутствует авторское всеведение.

«…весь измазюкался». [стр. 127]

Так бы герой сказал, что он о своем внешнем виде думает, а не автор.

«…убрал инструмент…» [стр. 127]

Предположительно здесь ещё и ударение смещено «инстрУмент». Типичное высказывание водителей здесь поставлено в авторскую речь.

«…хлебал борщ». [стр. 127]

Так же о действиях героя сказано языком арго.

«Рядом на стул опустился лысый мужик в пиджаке и с борсеткой из кожзаменителя». [стр. 127].

Лысый мужик впоследствии приобретает кличку «Лысый» — одно из клише, которые заметил бы только Валерка-молчун.

«Ночью ему снилась армейка». [стр. 128]

Собственное слово для собственных воспоминаний. В целом, сон – это и есть преломление реальности в сознании персонажа, а не автора.

«…маленькая собака, крикливая…» [стр. 128]

Клише Валерки.

«Валерка думал об Инге, о её коленках, слюне, пересекающей рот, и вспоминал запах тела Инги, почему-то ему казалось, что она пахнет сиренью». [стр. 129]

Примечательно, что это именно те мелочи, которые видны только Валерке-молчуну, он их запомнил с очевидной наглядностью.

«— А я нет, — доносилось до Валерки, голова его кружилась, было легко, не так, как дома, когда приезжаешь и заваливаешься на диван, и все понятно, и ничего нового. — Родители умерли, — добавила она». [стр. 130]

Данное суждение относится к точке зрения Валерки.

«Валерка смотрел на её приоткрытую грудь». [стр. 130]

Эротический подтекст, доступный только персонажу.

«— Это ведь надо! — верещала женщина и счищала красными ногтями кожицу скумбрии.

— Акция — херакция! Пойдем, покурим, — сказал грузный мужчина и, наступая на ноги, вышел из-за стола». [стр. 132]

Поскольку Валерка пошел на свадьбу только ради Инги, гости ему кажутся типичными провинциалами, что они и доказывают последующими вопросами про Путина.

Монтажный прием

В рассказе есть наглядный пример монтажного приема субъективации повествования. Из теории [2, стр. 204-205]:

«Суть “монтажного” изображения состоит в том, что оно строится не только в полном соответствии со взглядом персонажа, но и в движении. Причем может быть отражено как движение, изменение изображаемой сцены, так и движение самого персонажа, точка видения которого перемещается в пространстве. Отсюда смена, “монтаж” планов изображения (общего, среднего, крупного)».

В произведении [5,стр. 127]:

«Через два часа он сдал легковые машины, которые вез, и уже сидел в придорожном кафе, хлебал борщ. Рядом на стул опустился лысый мужик в пиджаке и с борсеткой из кожзаменителя. Мужик был похож на завхоза.

— Командир, заработать хочешь?

Валерка мельком глянул на него, а лысый продолжал:

— Мне в Минск надо партию «лансеров» перегнать, ты как?

Валерка подметил, что у лысого пуговицы на пиджаке пришиты нитками разного цвета.

— Сто баксов даю и еще на бензин… Соглашайся!

Валерка подвинул себе котлету с макаронами и подметил сведенную татуировку на пальце лысого.

— Хорошо… сто пятьдесят, ну нету больше. Все люди братья, выручать нужно! Там за Минском шестьдесят километров по прямой.

— В Борисов, что ли?

Лысый опешил: «Не совсем туда, но туда».

Валерка согласился».

В данном случае видна, во-первых, динамика во время разговора, реплики Валерки и лысого пересекаются какими-то действиями. Во время обеда Валерка все пристальнее всматривается в незнакомца. Сначала он увидел пиджак, лысину и борсетку, т.е. элементы одежды, затем смотрит на него «мельком» и видит уже детали, например, нитки разного цвета на пуговицах, затем, словно оценивая клиента, он видит метку криминального мира, «сведенную татуировку».

Здесь стоит отметить неудачный повтор автора, скорее, недостаток редактуры. Валерка два раза подмечает детали, и этот повтор вряд ли мотивирован.

Заключение

В данной работе можно увидеть, что авторы городской прозы изображают персонажей, используя в их диалогах и авторской речи, слова присущие определенным профессиональным и социальным структурам. Для более динамичного изображения может быть использован прием монтажа, который все больше  применяется в наше время в связи с развитием кинематографа и его культурным преобладанием над литературой. Для сближения читателя и изображаемого персонажа даются многочисленные вырезки внутренних монологов.

В связи со значительной урбанизацией и глобализацией стоит отметить, что жанр городской прозы все больше представлен на магазинных полках. После долгих лет коллективизации авторы вновь обращают внимание на индивидуального человека. Возможно, данный жанр вскоре приобретёт высокий статус в литературных кругах, если авторы данного направления будут показывать значительный результат.

Список литературы

  1. Колесов В.В. Язык города. — М., 1991.
  2. Горшков А.И. Русская стилистика и стилистический анализ произведений словесности. — М. : ЛИ им. А.М. Горького, 2008.
  3. Голуб И.Б. Стилистика русского языка. — М., 2001.
  4. Селеменева М. В. Поэтика повседневности в городской прозе Ю.В. Трифонова. — Екатеринбург : Известия Уральского государственного университета, 2008 г.. — № 59. — Элекстронный доступ: http://www.philology.ru/literature2/selemeneva-08.htm.
  5. Михаил Тяжев. Валерка-молчун. — М. : Знамя, 2017 г..
  6. Михаил Тяжев. Жизнь продолжается. — М. : Знамя, 2016 г.. — № 4.
  7. Трифонов Ю. Рассказы и повести. — М. : Художественная литература, 1971.

Приложение 1. Михаил Тяжев. Список публикаций

  1. Новый Мир № 6 за 2013 г. Ожидание отца. Рассказ
  2. Октябрь № 10 за 2013 г. Овраг. Повесть
  3. Новый Мир № 2 за 2014 г. Шинейд О’Коннор. Рассказ
  4. День и ночь № 5 за 2014 г. Море шумит. Рассказ
  5. Знамя № 7 за 2014 г.  Воспоминание из юности. Рассказы
  6. Новый Мир № 2 за 2015 г. Был скошен луг, где я бродил. Рассказы
  7. Знамя № 6 за 2015 г. Сникерсы. Рассказы
  8. Новый Берег № 48 за 2015 г. Снайперы. Рассказ
  9. Новый Мир № 3 за 2016 г. Караваев и Балашов. Рассказ
  10. Знамя № 4 за 2016 г.  Жизнь продолжается. Рассказы
  11. День и ночь № 6 за 2016 г.  Трудная работа. Рассказы.
  12. Знамя № 4 за 2017 г. Три рассказа
  13. Знамя № 3 за 2018 г. Дискотека 90-х. Рассказы

[1] По источнику №6. Список публикаций дается в приложении.

Читайте статью в Яндекс.Дзен: https://zen.yandex.ru/media/id/5d4d3ef235c8d800ac847ffb/subektivaciia-v-gorodskoi-proze-na-primere-rasskaza-mihaila-tiajeva-valerkamolchun-5d87596778125e00ad225eab

Закрыть меню