Искусство о сожалении: анализ любовной лирики Иосифа Бродского


В данной статье читатель может ознакомиться с анализом любовной лирики Иосифа Бродского, русского и американского поэта XX века.

Автор статьи: Максим Землянский

Любовная лирика Иосифа Броского

Лирика русско-американского поэта, лауреата Нобелевской премии по литературе Иосифа Бродского, по оценке исследователей, представляет из себя некий «квадрат». Его сторонами являются: любовь, отчаяние, здравы смысл и ирония. Все так, ни с чем не поспоришь, все присутствует. И современный российский писатель, поэт и исследователь Дмитрий Быков подчеркивает это наблюдение коллег в своей лекции. Именно его теорию о любовных стихах Бродского в этой работе мы хотим не опровергнуть, нет, не серчайте Дмитрий Львович, а скорее – дополнить.

Быков говорит, что Бродский является своеобразной инкарнацией Маяковского. И работает его душа в противовес Высоцкому, в которого переродился Есенин.

Если рассматривать общую интенцию любовных лирики четырех поэтов и двух поэтических душ, разница в следующем. Высоцкий и Есенин в случае разрыва или ссоры с любимой могут позволить себе избить её до полусмерти, а потом со слезами зализывать ей раны. Бродский (читай – переродившийся Маяк) такого в своем поведении не допускает. Он, даже находясь в самом оскорбленном и разъяренном состоянии, цинично обложит ее в словесной форме так, что дама потом не отмоется.

Основной эмоцией строк Бродского к любимой было сожаление о жизни, которую они должны были прожить вместе, но так и не смогли.

При анализе любовной лирики Иосифа Бродского не станем спорить с теорией инкарнаций писательских душ (она и правда представляется нам крайне красивой и интересной), поговорим о восприятии поэтического поведения Бродского в любовной лирике. Нам представляется, что основной эмоцией его строк к любимой (а ей, вероятнее всего, до конца дней Иосифа Александровича оставалась петербургская красавица Мария Басманова) является не ирония, сарказм, цинизм и даже не оскорбленное самолюбие, присущее разбитым сердцам, и не претенциозная скорбь по ушедшей любви. Главная тема – сожаление. Сожаление о жизни, которую они должны были прожить вместе, но так и не смогли.

За 5 лет до фактической эмиграции (не станем разбирать историю отношений, измен и и любви во время ссылки), он уже пишет пророческое стихотворение «Postscriptum»:

«Postscriptum»

Как жаль, что тем, чем стало для меня
твое существование, не стало
мое существованье для тебя.
…В который раз на старом пустыре
я запускаю в проволочный космос
свой медный грош, увенчанный гербом,
в отчаянной попытке возвеличить
момент соединения… Увы,
тому, кто не способен заменить
собой весь мир, обычно остается
крутить щербатый телефонный диск,
как стол на спиритическом сеансе,
покуда призрак не ответит эхом
последним воплям зуммера в ночи.

Бродский знал, что их любовь, обоюдную страсть и желание быть вместе, уже не возродить.

Через год после этого Иосиф Александрович пишет самое совершенное, уникально стилизованное, стихотворение о любви. Тут мы с Быковым полностью согласны. Однако Дмитрий Львович отмечает в этом тексте в первую очередь то, что поэт в нем говорит голосом «туповатого» пролетария, находя в данном факте несколько циничные нотки. Нам же кажется, что стилизация в «Любовной песне Иванова», оно же «Подражание Некрасову», есть не что иное, как попытка скрыть свою безграничную боль, и, в первую очередь, то самое сожаление:

Подражая Некрасову, или любовная песнь Иванова

Кажинный раз на этом самом месте
я вспоминаю о своей невесте.
Вхожу в шалман, заказываю двести.

Река бежит у ног моих, зараза.
Я говорю ей мысленно: бежи.
В глазу — слеза. Но вижу краем глаза
Литейный мост и силуэт баржи.

Моя невеста полюбила друга.
Я как узнал, то чуть их не убил.
Но Кодекс строг. И в чем моя заслуга,
что выдержал характер. Правда, пил.

Я пил как рыба. Если б с комбината
не выгнали, то сгнил бы на корню.
Когда я вижу будку автомата,
то я вхожу и иногда звоню.

Подходит друг, и мы базлаем с другом.
Он говорит мне: Как ты, Иванов?
А как я? Я молчу. И он с испугом
Зайди, кричит, взглянуть на пацанов.

Их мог бы сделать я ей. Но на деле
их сделал он. И точка, и тире.
И я кричу в ответ: На той неделе.
Но той недели нет в календаре.

Рука, где я держу теперь полбанки,
сжимала ей сквозь платье буфера.
И прочее. В углу на оттоманке.
Такое впечатленье, что вчера.

Мослы, переполняющие брюки,
валялись на кровати, все в шерсти.
И горло хочет громко крикнуть: Суки!
Но почему-то говорит: Прости.

За что? Кого? Когда я слышу чаек,
то резкий крик меня бросает в дрожь.
Такой же звук, когда она кончает,
хотя потом еще мычит: Не трожь.

Я знал ее такой, а раньше — целой.
Но жизнь летит, забыв про тормоза.
И я возьму еще бутылку белой.
Она на цвет как у нее глаза.


Текст, вероятно, наиболее близкий каждому человеку, пережившему предательство. И вспоминает он звук «такой же, когда она кончает», не из желания спошлить, а по причине того же самого сожаления. Ведь близость, то самое, что оставляет людей откровенно наедине друг с другом, происходит у нее с другим. А этого, даже на уровне плоти, поэт выдержать не может.

За год до эмиграции Бродский дарит миру еще один текст, который называется «Любовь». Однако самое важное слово в нем, остающееся обычно не столь замеченным, как другие, более броские формы Иосиф Александрович, как бы невзначай стоит в середине стихотворения. И слово это — «вина»:

«Любовь»

Я дважды пробуждался этой ночью
и брел к окну, и фонари в окне,
обрывок фразы, сказанной во сне,
сводя на нет, подобно многоточью
не приносили утешенья мне.

Ты снилась мне беременной, и вот,
проживши столько лет с тобой в разлуке,
я чувствовал вину свою, и руки,
ощупывая с радостью живот,
на практике нашаривали брюки

и выключатель. И бредя к окну,
я знал, что оставлял тебя одну
там, в темноте, во сне, где терпеливо
ждала ты, и не ставила в вину,
когда я возвращался, перерыва

умышленного. Ибо в темноте —
там длится то, что сорвалось при свете.
Мы там женаты, венчаны, мы те
двуспинные чудовища, и дети
лишь оправданье нашей наготе.

В какую-нибудь будущую ночь
ты вновь придешь усталая, худая,
и я увижу сына или дочь,
еще никак не названных, — тогда я
не дернусь к выключателю и прочь

руки не протяну уже, не вправе
оставить вас в том царствии теней,
безмолвных, перед изгородью дней,
впадающих в зависимость от яви,
с моей недосягаемостью в ней.

Затем, уже будучи изгнанником и эмигрантом, Бродский продолжает писать стихи о любви. Над некоторыми из них он не выдерживает и ставит посвящение «М.Б». Поэт, обласканный мировым литературным сообществом и может быть уже женатый на красавице-итальянке, по всем традициям пафосных мелодрам не в силах забыть свою единственную, прежнюю любовь. Однако человеку можно простить чувства, которые мы не прощаем охочим за рейтингами авторам литературной и киношной «жвачки».

И вот, «четверть века спустя» с момента их последней встречи, Бродский пишет текст, знакомый всем, даже тем, кто не считает себя ценителем поэзии:

***

Дорогая, я вышел сегодня из дому поздно вечером
подышать свежим воздухом, веющим с океана.
Закат догорал в партере китайским веером,
и туча клубилась, как крышка концертного фортепьяно.

Четверть века назад ты питала пристрастье к люля и к финикам,
рисовала тушью в блокноте, немножко пела,
развлекалась со мной; но потом сошлась с инженером-химиком
и, судя по письмам, чудовищно поглупела.

Теперь тебя видят в церквях в провинции и в метрополии
на панихидах по общим друзьям, идущих теперь сплошною
чередой; и я рад, что на свете есть расстоянья более
немыслимые, чем между тобой и мною.

Не пойми меня дурно. С твоим голосом, телом, именем
ничего уже больше не связано; никто их не уничтожил,
но забыть одну жизнь — человеку нужна, как минимум,
еще одна жизнь. И я эту долю прожил.

Повезло и тебе: где еще, кроме разве что фотографии,
ты пребудешь всегда без морщин, молода, весела, глумлива?
Ибо время, столкнувшись с памятью, узнает о своем бесправии.
Я курю в темноте и вдыхаю гнилье отлива.

И в нем он проговорился! Да, он прожил необходимую, казалось бы, для прощения и забытья долю жизни. Однако время, узнавшее о своем бесправии, оставляет и правда только сожаление, кроме которого от настоящей любви ничего не остается.

Да, проанализировав четыре стихотворения нельзя составить абсолютно объективное мнение о любовной лирике Бродского. Текстов почти интимного характера у поэта набирается предостаточно, однако в нашей подборке собраны те, что обладают отдельным сакральным смыслом.

В любовной лирике Бродского речь идет о потере единственной в жизни настоящей любви остается, опять же, одно лишь сожаление, против которого даже Бродский, король сарказма и здравого смысла, противопоставить ничего не может.

Дело в том, что они посвящены не только главной женщине в жизни Бродского, но и главного, по нашему мнению, мотиву его стихов.

В последнем представленном произведении Быков акцентирует внимание на строчке

«И, судя по письмам, чудовищно поглупела».

Однако в нашем представлении важнейшей являются строки «Повезло и тебе: где еще, кроме разве что фотографии, ты пребудешь всегда без морщин, молода, весела, глумлива?». Так как именно они доказывают нашу тему о первичности сожаления в числе представленных в этой лирике эмоций. Ибо память его и жизнь его – не кино, но фотография с одним запечатленным лицом. И этот снимок, в общем, и есть то самое единственно важное в творческом и эмоциональном существовании поэта.

В любовной лирике Иосифа Бродского, посвященных М.Б., много раз допускает выражение горькой иронии, однако присущего ему цинизма – никогда. И никогда он не мог бы «препечатать» ее словцом, по формуле Быкова. Потому что, когда речь идет о потере единственной в жизни настоящей любви остается, опять же, одно лишь сожаление, против которого даже Бродский, король сарказма и здравого смысла, противопоставить ничего не может.

Статья на Яндекс.Дзен: https://zen.yandex.ru/media/id/5d4d3ef235c8d800ac847ffb/iskusstvo-o-sojalenii-analiz-liubovnoi-liriki-iosifa-brodskogo-5e64c2ee30f32962a25dd560

Закрыть меню