Подборка рассказов Даниила Ганна.


Даниил Ганн, 1998 г. рождения. Уроженец г. Алматы. Публиковался со поэзией в электронном сборнике современной поэзии «СРЕЗ» (2018 г.), с прозой в альманахе «Уральский книгоход» (2018 г.).

С анализом данной подборки можно ознакомиться по ссылке: http://litpublic.ru/2019/10/27/читать-анализ-даниила-ганна/

Зарево

— Лидочка, Лидочка, подожди, что такое, ты обиделась? — кричал выбегающий из полулеска Протопоп, надевая штаны.
Лидочка никогда ни на кого не обижалась. Все ее любили, и она любила всех. Лидочка вот уже год как ходила по полулесочкам с мужиками из деревни Зарево, и взамен ничего особо не просила. Лишь изредка помочь по хозяйству: сена накосить, гвоздь прибить. Совсем одна она осталась, когда год назад неожиданно померла ее мать. Возвращалась домой к своей любимой Лидочки, только вот поняла, что в какой-то момент на капоте возвращается; поняла, да поздно было, ничего сделать уже не могла. Тело больше не слушалось, словно не её оно больше было. Пакеты, что она несла домой Лидочке, уже давно по дороге размазанные валяются. Так и осталась Лидочка без матери и обеда. С тех пор к ней и стали ходить мужики: кто хлеб принесет, кто вино, кто самогон, кто водку.  Алкоголь Лидочка на дух не переносила,удивляя всех в деревне. А мужики и рады были захаживать к ней, делать в деревне все равно нечего, особенно в начале лета, когда урожай посажен, а собирать ещё рано. Или зимой, когда кроме как ходить в гости к Лидочке, и делать-то больше нечего. В деревне все знали Лидочку, все любили ее, даже жены тех мужей, которые к ней захаживали. Знали всё жены, да не винили Лидочку, наоборот, спокойней им было так, когда знают, что с Лидочкой их муж. Иной раз, чувствуют женским сердцем, что к Лидочке собрался мужик их, так полный пакет продуктов дают ему в руки и говорят: «Вот, передай Володьке, которому ты помогать пошел». Как толькопроводят за дверь мужика тихо так, сочувственно, по-матерински приговаривают:  «Бедная… Эх, бедная Лидочка, совсем одна она. Совсем любви ей не хватает».
Иной раз, придет Протопоп к ней холодным зимним вечером, когда по полю мороз гуляет; придет, снимет с Лидочки сорочку, посадит ее на кровать, сам рядом примостится и любуется ее хрупким нежным телом. Лидочка ещё со школьных лет любила свое тело,  закончив школу, решила, что любовь, это когда не только себе, а всем, абсолютно всем и ничего взамен. Никогда она не стеснялась своего тела показывать, даже когда сделала это в первый раз. Никогда и ни с кем ни румян, ни смущения, вот только с Протопопом все как-то иначе. Всегда в душе какой-то огонёк, всегда некая зажатость в сердце. Разденется перед ним, и щёчки розовеют.
— Да ты чего? Чего я там уже не видел? — говорит он ей.
А она ещё больше, ещё больше краснеет. Любит она его как-то по-особенному, не так как других. Как-то возвышенно, чище. Любит и даже замуж бы пошла за него. Никогда она не просит его ни сена накосить, ни гвоздь вбить; ляжет всегда рядом, ногу закинет, и волосы ему теребит, гладит, нежится. 
— А давай я свою Анютку брошу, — начал как-то Протопоп, — и заживём только ты и я.
— Да ты чего? Зачем? Не нужно! — тихо отвечает Лидочка, а у самой потом сердце сжимается, что так сказала.
Как-то раз пошли они по весне в полулесок гулять, нашли место уединённое, снял штаны Протопоп, скинул сорочку с Лидочки и говорит: 
— Люблю я тебя, Лидочка. Заживем скоро, эх, заживем.
А Лидочка лишь смущается, отмалчивается, робеет.
—Заживем говорю, никто нам теперь не помешает.
— А как же Анна Петровна? – тихо промолвила Лидочка.
— Анютка? Нет её теперь. Нет и всё!!!
— Как это нет? — уже забыв о смущении, произнесла Лидочка. Лицо ее вмиг побелело.
— А вот так, нет и всё! Вон, видишь пригорок? Там она лежит, отдыхает, нам не мешает, теперь мы заживём, теперь никто нам и ничего.
Лидочка испугалась, накинула абы как сорочку и ринулась обратно в деревню, а за ней Протопоп.
Бежит, штаны надевает и что-то Лидочкевслед кричит.

Про[Рубь]

Трамвайные пути. Уже двадцать минут стою. Холод. Расстегнутая куртка, фактически в футболке. Нуль градусов,но не замерз. Говорят, кто ныряет в прорубь, потом не болеет до следующего ныряния. Другие же болеют пневмонией, гриппом, венерическими заболеваниями, раком, а те, кто не ныряет вовсе — рано или поздно умирают. 
— Все мы рано или поздно умираем.
— Вы читаете мои мысли?
— Зачем мне это нужно?
— Ну вот опять, я ведь ничего не говорил.
— Шевелить языком, открыв при этом рот, как рыба — не причина того, что ты говоришь. Ровным счётом и наоборот. Знаешь что такое палиндром? 
— Нет.
— Это когда одно и то же чередование букв образует предложение, смысл которого остаётся одинаковым, как бы его не читай — справа налево или слева направо.
— А вы это к чему?
— Например: Я и ты бы пал и мир и Рим и лапы бытия.
— Достаточно. А вы это вот мне зачем сейчас?
— А я о том, что мир, и ты, и я, и тот трамвай, которого ты ждёшь, движутся по замкнутому круг изо дня в день… изо дня в день. И как бы ты не рассматривал свое Бытие́, оно что слева направо, что справа налево, что сверху, что снизу — какое-то уж больно одинаковое. 
У нас в доме жила баба Таня, царство ей небесное, каждое утро обливалась холодной водой, а зимой так и вовсе в прорубь с головой.Речка была, кстати, в двух шагах, выйдешь так зимой из избы, а перед тобой снега по пояс: лес, озеро, о чем-то поет вьюга и кругом ни души больше, толькоэто баба Таня всё в прорубь с головой. Так вот, хорошая была женщина, муж у нее на войне погиб, осталась совсем одна, с троими детьми, любовника потом нашла, в 70-ых — как сейчас помню. Дети выросли, разъехались, а она всё в прорубь да с головой.
— И что же, как она умерла? 
— В озере утонула. Ирония. Пошла в лес, ночью мужики купались, а на утро прорубь подмёрзла, а она по воде. Лед тонкий, ну баба Таня плюх в воду, а плавать умеет, к воде здешней привыкла, не холодно ей. Ну-у, озеро тогда и давай злиться, что ничего Бабе этой — русской не страшно, ну-у давай оно замерзать, а в то время как раз любовник ее на рыбалку шел, ну, значится и выловил ‘рыбку золотую’, да поздно было — два дня как прошло, вот на день раньше бы — успел. А днём раньше он к рыбалки готовился — похмелялся, значится, догонялся. Ну, готовился, значится, как мог. Не пьет, кстати, с тех пор, все себя винит.
— А вы помните, что Жы и Шы пишутся с буквой ‘И’?
— А вы это на что намекаете?
— А на то, что ЕжИ и ЕршИ должны жить вместе, одной семьёй, но они, почему-то даже по праздникам не видятся.
— А вы, случайно, не в курсе сегодняшнего праздника?
— А-а-а, точно, сегодня же этот, праздник… Подскажите, какое сегодня число
— Седьмое.
— Вот, да, праздник седьмого ноября. День Октябрьской революции.
……………..

— Пасмурно.
— Осень. 
— Дождь будет.
— Вряд ли. Осень. Красиво.
— А не знаете, через сколько приедет трамвай?
— Я, правда, не знаю, а давайте спросим. 
— Как назло нет никого.
— Вы не переживайте, уже должен быть.Пробки, наверное опаздывает. А вам какой нужен?
— 15.
— Как же хорошо, я вот как раз работаю на этом маршруте — водителем, между прочим, этого самого трамвая. 
— Выходной?
— Нет, решил развеяться, покататься, так сказать, на своем рабочем месте с коллегами. А то не видимся. Не общаемся.
— Понимаю. 
— А вы что летом планируете делать? Купаться?
— Я и не знаю ещё, дожить бы для начала. Купаться?! Да какой там. В Финском — холодно, в Сочи — дорого.
— Это да. Горы любите?
— Каждый день… А чего?
— А я вот летом в Крым с семьёй поеду.
— На машине?
— Нет, зачем же, на трамвае…
— С женой?
— Шучу, да, на машине поедем. Нет, почему же с женой, с любовницей.
— Опять шутите?
— С чего вы взяли? Жены у меня нет — померла… Не поверите, в проруби утонула.

СКОЛЬКО МНЕ ОСТАЛОСЬ, КУКУШКА?

Темный лес

I

За окном виднелись темные, укрытые, словно белыми облаками, сопки. Темный лес, тесная проекция среди деревянных стен, в которые вписаны все мои впечатления, вписана память, вписан я. 
— А помнишь, как вы бегали с Кристиной голышом купаться в пруд, — раздалось откуда-то из темного угла комнаты.
— Помню, конечно же, тогда-то все и пошло, наверное, наперекосяк, — ответил я, даже не удивившись, что в комнате ещё кто-то есть. Я был обессилен 
— Дело было, наверное, вовсе и не в пруде, и не в вас — это простое стечение обстоятельств.
— Я понимаю…
Откуда-то из кухни раздались шаги, голос из темного угла комнаты же продолжил о чем-то рассказывать, но я его больше не слышал.
Я слышал лишь свои мысли, я размышлял о поездках, о лесе. О том, что такое душа. Возможно, душа — это и есть тот же самый лес. Чем гуще дебри, тем он больше, темней и запутанней, тем легче в нём заблудиться. Издалека темные дебри кажутся згой, но, подойдя ближе, понимаешь, что они не такие страшные — ты вступаешь в них, зажигаешь фонарь, освещая гущу. 
— Так-то оно всё так, но…. — снова начал уже раздавшийся за окном голос, — может ты и вовсе сошел с у…
Я не дослушал его. Да и не хотел. Я был слишком обессилен.
Да и какая разница?

II


— Я до сих пор тебя люблю, — прозвучал голос эхом из лесу. 
Я лениво поднялся с пола и выглянул в окно. Там была она.
Я нисколько не испугался. Я понимал, что она по стечению нелепых обстоятельств мертва, что это всего лишь галлюцинация, ее призрак,  выходящий из глубины леса, из глубины сознания, где она похоронена. Я знал это, но я был обессилен. Я даже не был рад ее видеть. Я не был напуган, не был счастлив, не был жив и не был мертв — в тот момент меня не существовало. 
Я вышел из дому. Дятлы постукивали воплю ворон, пытаясь попасть в их несинхронный ритм.
Безуспешно. 
Сопки елей замело. Я взял лопату, чтобы счистить выпавший снег. Я взял лопату, накинул пальто поверх грязной, помятой футболки и направился в лес
— Я до сих пор тебя люблю….
Сколько бы я не следовал к эху ее голоса, он все больше отдалялся от меня. 
— Галлюцинация… — повторял я, чтобы не сойти с ума. Снова ни чувств, ни тела — ничего. Пустота.
Тот самый пруд, на другом берегу которого виднеется заваленная снегом сопка. Были бы у нас дети, они обязательно бы катались на этой сопке, как на горке.
Я перешёл потрескавшийся в нескольких местах пруд. Теперь же эта горка прямо передо мной. Вот она. Я разгреб снег, разрыл сопку. Вот ее до сих пор нежное, ещё более хрупкое тело. Оно все так же прекрасно, несмотря на покрытое изморозью, землёй и временем лицо. 
— И я тебя люблю…. — сказал я опустившись к ее силуэту, — замерзла, бедная. 
— Отдыхай, — донеслось из гущи леса ее голосом. — Отдыхай, мой милый, отдыхай..

III

— Ты, наверное, замёрзла, я укрою тебя одеялом новой земли. Грейся, спи и отдыхай, любимая.
Туман упал на пруд. Весь лес утонул в молоке. Послышался крик кукушки. Меня даже не смутило, что они улетают в зимь на юга. Я спросил:
— Кукушка, кукушка, сколько мне осталось?
А кукушка мне в ответ:
— Терять любимых — это всегда тяжело, если держишься за них. Но в то же время держаться не нужно, что тоже весьма нелегко.
— Как ваше имя?
Из леса, посреди тумана и берёз на том берегу уже замёрзшего пруда, появился силуэт стройной, длинноволосой кукушки. 
— Вы заблудились?
Кукушка лишь продолжала куковать, видимо не замечая меня. Я перешёл пруд, и теперь встретился с ней лицом к лицу. Поначалу она стояла спиной. Одно резкое движение и  ее нежное, бледное лицо оказалось впритык с моим.
— Вы меня напугали, — засмущалась она.
— Вы меня тоже.
— Вы ее любили? — указав на свежевырытый сугроб, спросила она.
— Любил. И она меня любила и любит до сих пор.
— Кажется, я заблудилась, как мне выйти из гущи темного леса?
— А давайте я вас провожу. Я живу вон там, дальше тех ёлок метров двести…
Мы долго шли,  о чем-то разговаривая. Мы уже давно прошли мой дом и сделали три круга, перед тем как зайти в него.
Мы словно были знакомы с ней несколько жизней. Мы зашли в избу, и наши лица вновь по какому-то случаю оказались впритык. Наши губы соприкоснулись.
— Целуйся, любимый мой, будь счастлив, — прозвучало звонкое эхо из темного тумана леса. — Я с тобой.
Мы продолжали целоваться, но я ничего не чувствовал: ни страха, ни страсти, ни стыда. Я словно оцепенел. Я словно уже целовался с ней раньшев какой-то из жизней: её или моей.
Я снял с нее футболку и она, раскинув свои пестрые, серые крылья улетела, последний раз коснувшись моих губ.
— Кукушка, кукушка, сколько мне осталось?
Но в сером тумане молочно-зелёного леса не слышно было даже доносящегося свиста играющей в догонялки вьюги. Ни эха, ни кукушки, ни голосов из углов комнаты, ни шагов на кухне — пустота. Мне кажется, я даже перестал ощущать себя. 
Я растворился. Улетел. В Африку. В Азию. На юга.
— Кукушка, кукушка…
Пустота.

IV

«Он страдал, если за окном темно // Он не спал, на ночь запирал окно…» ну и так далее. Все как в песне Макаревича. Я ждал ее ночами, я ждал ее днями, но все безуспешно. Пустота.
— Кукушки не прилетают зимой. Забыл?
Вновь знакомый голос из темного угла, как из ниоткуда.
Наш поцелуй был чем-то обычным, но в том же время захватывающим. Я ничего не чувствовал и не был в себе уже который день, но что-то томилось, не давало спать, убивало меня: то тоска, то счастье, то полная голова мыслей, то вновь пустота. 
— Я уже совсем скоро, погреюсь и вернусь…
«Галлюцинации?
Расстройство?
Психоз?
Может, стоит больше спать?
Может, начать принимать таблетки?
Таблетки, таблетки, таблетки. Какие таблетки?
Это было: съел таблетку и ничего не помнил.
Это было: съел таблетку и помнил больше, чем стоило бы помнить.
«Я видел и слышал неизвестных существ. Так, таблетки. Нет, не стоит -они убивают нас. Перестать думать. Остановиться».
— Не останавливайся, милый, следуя по пути своего естества.
— Как мне быть с инстинктами?
Раздался громкий черный смех.
— Откуда же мне это знать?! Я всего лишь фантом. 
В дверь позвонили.
Кто бы это мог быть? 
Я взглянул, а за окном все тот же лес, серые тела, окутывающие вершины елей, мы их называет ветром. Но это неорганические существа. Их тоже можно звать, разговаривать с ними и они будут отвечать, слушаться, противиться.
— Куда фига туда дым…
— Помню, помню….
Я посмотрел в окно, а там начинал моросить дождь. 
Звонок в дверь. Может быть, это прилетела она.
— Все надеешься. Все ждёшь.
Я совершенно забыл, что у моей избы нет звонка.
Я пошел открывать дверь.
А лес  тем временем тихо и томно, словно себе под нос, о чем-то пел. А о чем, увы, я разобрать так и не смог.
Звонок в дверь. Может это она? Может самое время открыть?
— Пора бы.

Светлый лес 

Темный угол внезапно исчез. Теперь он ничем не отличался от каких-либо других углов моей избы. За окном светился яркими красками белоснежный лес. Лучи солнца играли с ним, а он мягко отзывался, отвечая своей зеленью. Все стало другим. Вот даже этот темныйзимнийлес. Он больше не был темным, он больше не был страшным. Он словно поработил меня с головой, окутал и обогрел. В комнате стояла тишина, а за окном слышались отголоски лёгкого, блуждающего как по лабиринту,  ветра. Спокойствие и радость, тишина­ — это все теперь было и в моей голове, в моем теле. Где оно таилось ранее? Может просто спало, а теперь неожиданно проснулось.
Даже голые березы, и те кажутся теперь чем-то приятным  и совсем не голым, наоборот, дополняющими лес. Пруд затянуло лёгким покровом свежего снега, сквозь который видно голубое свечение льда. Почему раньше он мне казался таким серым, когда он на самом деле был голубым?
Я пошел к пруду. У берега лёд был еще тонок и начинал хрустеть, как только я наступал на него. Но я шел спокойно, ничего не боясь. Я был пьян. Я был чем-то опьянён до безумия. Любовью, счастьем, мгновениями?  Всем одновременно.
Я перешёл через пруд. Сопки ещё больше светились в лучах солнца, я хотел было прикоснуться к его лучам и раствориться в них. Я сделал несколько шагов и увидел что-то перебегающее мой путь. Это была белка. Я позвал ее. Она подошла, обнюхала мою руку и, убедившись, что в ней ничего нет, убежала. Красивые они зимой. Белые, пушистые круглые комочки.
Пройдя дальше, я обнаружил, что снежный пригорок, в котором лежала она, исчез. Там не было ни ямы, ни земли. На его месте теперь расцветал новый лес. Лишь огромные высокие сосны, стоявшие, кажется, уже несколько сотен лет остались на том самом месте.
«Была ли она?» — подумал я.
Светло-голубое зарево, медленно плывущее в неизвестность — это был все тот же пруд, который слегка затянуло туманом. 
В избе теперь все так же царила тишина, лишь половицы изредка скрипели от старости. Из открытой двери веяло теплом и уютом:никаких темных углов,никаких голосов,никаких холодов и пустоты -все наполнилось и стало чем-то одним. Чем-то теплым и прекрасным.
Я подошёл к окну полюбоваться лесом. Он светился приятным зелёным заревом. Все пело и жило своей, лесной жизнью. Все оживилось. За окном будто началась весна. Будто во мне началась весна. Расцвели цветы души моей. Я открыл окно, чтобы притронуться к весне. Туман проплывал мимо,  и где-то под окном мне снова пела кукушка.
«Это она — предчувствовал я. — Вернулась».

Эпилог

Я выглянул в окно. Яркое солнце лениво выкатывалось из-за горизонта, встав между двух сосен. Спокойствие. Легкий холодок по моей избе. Скрип половиц. Легкий иней покрыл следы моего участка. Рядом с сараем играет метелица, закручиваясь в маленький вихрь.  
Я вгляделся в солнце и увидел какую-то мелькнувшую тень. Я вгляделся внимательней и увидел, как силуэт кукушки, похожий в тот момент на Феникса, резво летит к моему дому. «Это снова она», — подумал я. Как же я был счастлив. 
Силуэт все быстрее приближался к моему дому, пока в какой-то миг, где-то там, в том самом месте у пруда внезапно не оборвался. Я накинул на себя то, что было под рукой, открыл дверь  и выбежал на улицу. Солнце ослепило глаза. Но дорога к пруду была четко высечена в моей памяти. Метелица бежала за мной, а вместе с ней и ещё кто-то. Я не мог разобрать, кто это был, но он бежал рядом со мной. Пруд всё так же стоял непоколебим. Его голубо-зеленые воды нежно дополняли белоснежно-фиолетовый пейзаж. Я оглянулся вокруг – ничего. Я решил перейти пруд. Таким голубым как сейчас, я его еще не видел-в нем словно и не было льда. Я дошел до середины и замер. Под моими ногами было видно, как плавает рыба, перекатываются медленно камни на дне и легким ветром раскачиваются красные водоросли. Я поднял глаза, чтобы оглянуться и отыскать её, но ее нигде не было. Я закрыл глаза, чтобы насладиться этой красотой. Я закрыл глаза посреди пруда, сделал глубокий вдох и почувствовал, как ее нежная, холодная рука окутывает мою шею. 
— Здравствуй, мой хороший — услышал я.
Я повернулся. Открыл глаза и нежно поцеловал её лоб.
— Здравствуй. Я знал, что ты вернешься. 
Я крепко обнял её. Посмотрел под ноги, где плавали рыбы. Льда словно и не было. 
Тихо пел о чем-то лес. 
Еле слышно пела о чем-то метелица.
Солнце ласкало нас, всё так же застряв между елей. 
Я услышал какой-то хруст. 
— Теперь мы всегда будем вместе и я никуда не уйду, — тихо сказала она мне на ухо, не желая нарушать гармонию леса. 
Хруст. Медленная, ленивая метелица, легкий ветер, колышущий водоросли. Рыбы были все ближе и ближе, и вот они уже проплывают мимо нас, словно и не замечая наших объятий. 
— И снова мы вместе, — сказал я.
Некогда темный лес зажегся яркими красками зимы. Солнце в зените. Лес живет своей жизнью. Где-то вдалеке скрипит незакрытая дверь избы. Ветер то открывает её, то закрывает. Играет. Пруд прекрасно дополняет пейзаж. Спустилась легкая дымка. Два пятна мелькают на солнце. Два Феникса улетают вдаль, а за ними зима становится поздней весной, плавно переваливая в лето. 

Один день из жизни Валентина

Утром выпавший легкий снег в некоторых местах всё ещё оставался девственным. Дерево, растущее неподалеку от детской площадки, буквально росло вместе с подъезжающими к жилому дому номер 18 машинами, которые по возвращению домой всех жильцов займут каждую щелочку во дворе. Ломаная парадигма отражающегося от снега света, создавшая со стороны иллюзию того, что ветки врастают в окно квартиры номер двадцать четыре, что находится на седьмом этаже, дополняла мелькающую то ли тень, то ли силуэт Валентины. По блуждающему туда-сюда черным узору в кухонном окне, можно было догадаться: Валентина вся в домашних хлопотах, вся в быту, готовится, по всей видимости, к чьему-то приходу, готовя ужин. 
Живет Валентина в доме номер 18, тот, что на Петрозаводской, уже около восьми лет — прямо с того момента, как вышла замуж, и её мужу, по такому великому событию, подарили квартиру. 
Валентин Геннадьевич Афронин встретил свою жену Валентину Геннадьевну Афронину в парке, одиноко сидевшую на лавочке. Она буквально сразу же произвела на него впечатление и то ли из жалости, то ли из любопытства он подошел к ней и сел рядом. С минуты две они просто молчали: она продолжала грустить, он сидеть, но потом они встретились взглядом. Ну и как часто завелось: семья, работа, ипотека, дети. Нет, детей, кстати, за восемь лет совместной жизни они не завели, аргументируя это тем, что «до такого дела у нас руки-то не доходят, куда там остальному». Валентин Афронин без всякого сомнения за восемь лет брака ни капли не разлюбил свою жену, а она не разлюбила его. При встрече друг друга, казалось бы, уже уставшие от жизни и хлопот глаза, вновь и вновь загорались ярким пламенем, и на лицах их рождалась искренняя детская улыбка. 
Валентина не знала, куда себя деть и что думать: муж, совершенно не пьющий человек, задерживался на работе уже два часа. Потому она с каждым шагом всё быстрее начинала метаться по кухне. То чайник, то первое, то второе, то салат — куда столько наготовила,  она сама не знала, но заняться чем-то надо было, чтобы не сойти с ума. Она каждую минуту смотрела на черный экран телефона и боялась включить телевизор. Она боялась отвлечься на программу или просто прослушать важный вызов от мужа, который, несомненно, должен откликнуться после двенадцати пропущенных звонков от Валентины. 
Дерево, впивающееся в окна двадцать четвертой квартиры, упорно ждало и уже было полностью прекратило свой рост, ведь парковочных мест у дома номер 18 осталось ровно одно. И это место, по обычаю, занимал Афронин. Но кто бы мог подумать, что в этот вечер вторника он его так и не займет. 
Примерный и честный, никогда не бивший свою жену и не изменявший ей даже в мыслях, Валентин Геннадиевич, весь растрепанный и поникший, медленно шел по улице. Машина его осталась думно стоять на проспекте в паре километров от дома. В этот вечер он был сам не свой: он потерял ориентацию в этом мире, он было потерял всё, даже тот несгораемый блеск глаз. Его голова была пуста. Он задерживался с работы уже практически на три часа, но медленно и беззаботно, в расстегнутом пальто, прохаживался перед зоомагазином «Бетховен», что находился прямо их доме. Ему оставалось лишь завернуть за угол, подойти к парадной, активировать домофон, подняться на седьмой этаж и зайти в переднюю, где его ждет измотанная и заплаканная жена. Но он не хотел. Губы его дрожали то ли от холода, то ли от страха. От того страха, что был ещё в юношестве, от страха неизвестности дальнейшего. В юношестве всё вышло как-то само собой: институт, работа, жена, дом, машина. «И вот, чего можно было бояться теперь?» — думал Валентин, но он не находил покоя. Валентин, порядочный и честный человек, не мог не рассказать о том, что случилось; но осознание произошедшего не пришло и к нему. Стоит ли говорить жене об этом? Можно ли назвать этот случай предательством по отношению к ней или нельзя?
При всяком виде и рассказах об алкоголе Валентин вспоминал притчу о монахе, который скитался по свету, и однажды, голодный и уставший, попросил ночлега у одной девушки. Та разрешила, но он должен был выбрать одно из трех условий, предложенных ею: первое – заколоть ягненка, второе – выпить вина, третье – это переспать с ней. Монах, долго  думал и выбрал второе — это меньше всего противоречило его обетам. Но выпив вина, он и заколол ягненка, и переспал с хозяйкой. Нельзя и представить, что чувствовал монах утром, но Валентин, кажется, мог. Он не заколол ягненка и не выпил вина, оттого ему было ещё хуже, он шёл и тешил свою совесть вопросами вроде: «Была ли эта измена? Или в первый раз это не считается?!» 
Валентин не знал об измене ровным счетом ничего, потому что и в мыслях никогда такого не было, жаль, ведь теперь  это буквально прибило его. Ещё и зоомагазин, мимо которого он до сих пор мотался, а точнее их горящий в темноте слоган: «Заходи сам, приводи хозяина». «Ну да, я скотина, осталось только хозяина сюда привести». Он вспомнил Дарью Александровну, которая простила своего мужа за измену, вспомнил Каренину, которая так сладко любила своего мужа, но любовь к Вронскому оказалась сильнее. Он вспомнил сон о том, как Анна видела одновременно двух своихмужей, и жили они счастливо и любили её оба, целуя ей руки.
«Может быть, и меня простит Валентина, ведь первый раз же, — подумал Валентин. — А может быть, и вовсе исполнится сон Анны, и мы, как и в её сне, будем жить втроем. Валентина и её два мужа».

Закрыть меню