Критическая статья о книге «Призрачная дорога» Александра Снегирева


Источник фото: https://www.2do2go.ru/

Автор статьи: Яков Сычиков

В данной статье будет рассмотрено произведение «Призрачная дорога» Александра Снегирева, автора конца XX — начала XXI века.

Внимание! Контент данной статьи затрагивает темы для взрослых. Продолжая чтение, Вы подтверждаете, что вам исполнилось 18 лет.

Снегирев и его «Призрачная дорога»

Борода против Боа

Проза Снегирева интересна тем, что ее герой очень современен, типичен и симптоматичен. В нем есть все, чтобы охарактеризовать наше время. Сексуальность, главная и основная черта этого персонажа. Он сексуален, как обезьяна, и это его кредо, его вера и смысл жизни. Нарцисс по натуре, он, герой, выстраивает повествование свое так, чтобы во всех персонажах отражался он сам. Иногда он переносит свое либидо на третьих лиц, но это его кокетство сразу заметно.

Кисонька — это его муза. Выхолощенная и упрощенная до одной единственной функции, она представляет собой один сплошной половой орган. Автор бы с удовольствием так и назвал ее – киска, если бы не страсть к завуалированию, отсюда и Кисонька. Но говорим Кисонька, а подразумеваем, конечно, писонька. И все бы хорошо, но иногда Кисонька открывает рот и разрушает выдуманный героем мир и его примитивную архитектонику, где все просто, легко и расставлено по полочкам. Приведем пример из текста, где врывается Кисонька:

«– Почему ты не написал правду? – спросила Кисонька, когда ехала с Дедом Морозом домой.

Дед Мороз, это главный герой: в этом эпизоде он переодет в деда мороза.

– Какую правду?

Дед Мороз сделал вид, что не понял вопрос, хотя понял всё очень хорошо.

– Почему ты не написал, как мы познакомились с сироткой и зачем она нам вообще понадобилась?

Обратите внимание на этой жлобский оборот речи: зачем она нам вообще понадобилась, будто речь идет о кухонном гарнитуре.

Дед Мороз тянул с ответом не случайно, не хотелось обо всём этом говорить, особенно при водителе такси.

– Почему ты не написал, что мы много лет пытаемся завести ребёнка и ничего не получается? Почему ты не написал, что мы ходим по разным врачам, сдаём анализы, я колю гормоны, и всё без толку? Почему ты не написал, что сам постоянно меняешь мнение: то хочешь ребёнка, то не хочешь? Почему ты не написал, что тебе сказал доктор?

Деду Морозу показалось, что он стал увеличиваться, что сейчас подомнёт Кисоньку, спинки сидений и водителя, выдавит собою окна, а затем разорвёт автомобиль и сам потом разорвётся.

– Почему ты не написал, что усыновление – единственный для нас вариант завести ребёнка? – спросила Кисонька.

Дед Мороз занимал прежнее пространство, его не разорвало, скорее, он стал похож на замёрзший кабачок: снаружи вполне, а внутри пустой и бессмысленный.

Здесь герой говорит о себе правду: снаружи вполне сексуальный, а внутри пустой и бессмысленный, только речь заходит о действительности.

Отсюда и эта невероятная пошлость его жизни, где все сводится к бытописанию и сексуальности, как скрытой, так и открытой:

Недавно она приезжала навестить печника и рассказала, что в домашней коптильне предусмотрена ёмкость для жирка.

Мяско коптится, жирок стекает.

Жирок.

Я мысленно поблагодарил судьбу за то, что у Кисоньки нет склонности к копчению.

Возможно, однако, я ошибаюсь.

Возможно, Кисонька тайно вожделеет коптильню.

Листает по ночам каталоги, перебирает украдкой ольховую щепу, придающую копчёностям неповторимый аромат, посещает специализированные магазины, гладит сверкающие корпуса, забирается пальчиком в отверстие для стока жирка.

Жирок, жирок, жирок.

А что, если Кисонька, чего доброго, давно в секрете от меня сняла уютную квартирку и там коптит?

Что если…

…страшно представить…

Кисонька завела шашни с каким-нибудь обладателем домашней коптильни?

Посещает его тайно.

Смотрит в истоме, как на вертеле крутятся куски плоти.

Шипят и оплывают пресловутым жирком.

Смотрит, любуется и, нет-нет, макнёт пальчик в жирок и оближет.

Описание строится так, будто речь идет совсем не о коптильне, а о чем-то запретном, греховном, в чем герой мысленно уличает свою жену, но тайно от себя вожделеет подглядывать за ней. Перебирание, от которого перехватывает дыхание, тайное посещение специализированных магазинов, поглаживание — и наконец забраться пальчиком в отверстие для стока жирка.

Или другое место, где речь идет об исторических событиях позапрошлого века, которыми автор иногда разбавляет свою прозу:

Разве могли они представить, что скоро начнут пить кровь своих боевых четвероногих друзей?

Вороных, гнедых, буланых?

И лица их будут перемазаны кровью вороных, гнедых и буланых. А потом они этих вороных, гнедых и буланых сожрут, друг за друга возьмутся.

Чувствуете жар сатанинской оргии? А он есть. Сладострастное обмазывание жидкостью. Вообще, жидкость у Снегирева всегда потаенно отсылает к сексу, жидкость, это фетиш главного героя (цитата):

Струя крови…

Интересно, когда солдаты отступающей Великой Армии перерезали коням вены, кровь текла ручейком или хлестала струёй? Голодные присасывались к ранкам или подставляли рты под фонтанчики?

Или другая цитата:

Я взял череп.

Челюсть с остренькими клыками забавно щёлкает.

Я устроил сам себе кукольный театр – цапнул сам себя за палец.

На пальце выступила красная капля.

Выдавил для дезинфекции, а глаз оторвать не могу.

Капля мерцает и притягивает.

Где-то я прочитал, что непревзойденный роман Снегирева сравним только с лучшими фильмами Вуди Аллена и Романа Полански, но мне, скорее, представляется эстетика фильмов Тинто Брасса. Кто смотрел «Каллигулу», то поймет о чем я.

Новая цитата:

Дочитав до этого места, Кисонька снова возмутилась.

– Надоела история, хватит уже.

Давай уже чего-нибудь свежего.

Увидь уже что-нибудь кроме занудства.

Увидь то, что можно увидеть и чего нельзя.

Например, как сосед подглядывает через забор за богиней, которая загорает с голыми сиськами, или как я трахаюсь с плотником.

– Но здесь ещё ни слова нет про богиню и плотника, – возразил я. – Они ещё не существуют.

– Не существуют? – Кисонька сделала такие глаза, какие делают взрослые, услышав от детей наивное утверждение. – Если ты про них не написал, это не значит, что они не существуют. У тебя полный дом людей, а ты копошишься в старье.

Здесь Кисонька снова врывается в повествование, но герой заставляет ее говорить о том, что для него самого является животрепещущим, он хочет видеть ее с кем-то трахающейся, и поэтому вводит новых персонажей: Богиню и Плотника.

Богиня — особенный персонаж, в отличии от Кисоньки, она не просто половой орган, хотя и муза, она действительно богиня, потому что в вычурно-пошлом мире главного героя, сексуальность приобретает сакраментальное значение. Оно, конечно, так и есть, если мы говорим о язычестве, но древнее язычество было естественно и вряд ли, в контексте своего времени, можно назвать его пошлым. Герой же романа Снегирева, пустой, бессмысленный и сексуальный тоже борется за естественность, и, если не брать в расчет его кокетство и трусость иногда – выразить что-то до конца, – его можно было бы назвать честным человеком, которому в отличие от других удается абсолютное, религиозное почти, осознание своей ничтожности (цитата):

«Богиня пошарила позади шезлонга и выволокла за горлышко здоровенную бутыль литров на пять-шесть.

«– Спонсоры подогнали.

– Не рановато с утра? – спросил я, срывая фольгу и сворачивая проволочную клеть с пробки.

– Не отвлекайся, – улыбнулась богиня и жеманно ахнула от хлопка.

– Бокал… – Я огляделся по сторонам, сообразив, что не понимаю, куда, собственно, лить.

– Сюда, – богиня подвинула тару.

– Прямо сюда?

– Лей.

Что ж, по крайней мере не расплескаю. Я наклонил бутыль и золотистая струя ударилась о дно ярко-зелёного пластмассового тазика. Когда угол наклона бутыли сообщил, что остались последние глотки, богиня скомандовала «стоп».

Она опустила в тазик ноги, подставила рот.

– Только чтоб ни капли мимо.

Я поднёс горлышко бутыли к её губам и аккуратно влил.

– Тонизирует и, одновременно, расслабляет, – сказала богиня, проглотив. Она откинулась в шезлонге и пошевелила педикюром. От её ступней бежали пузырьки.

Богиня навела на себя смартфон, поправила волосы, сложила красиво губы и запечатлелась.

Затем я запечатлел её в полный рост с тазиком.

Из получившегося богиня выбрала самое подходящее, объединила в иконостасик и отправила в мир.

(И теги).
шикарнаяжизнь, купаюногившампанском, летоэтомаленькаяжизнь, летоэтомаленькаяшикарнаяжизнь, солнечныйдень, здесьисейчас, лавюфорэва, безфильтров, фэшн, лакшери, отдыхаемхорошо, инста, муд, инстамуд, инстагёрл, инсталеди, инстастар, инстабогиня, инстагаднесс, инстатоплесс, инстабади, инстами.
Жить надо так, чтобы было что запостить».

Ну, вот, собственно, те же фантазии о золотых жидкостях в тазиках и ртах, но теперь уже почти не таясь и главное – Богиня, она в отличие от Кисоньки лишена какой-то рефлексии, и в этом герой ее абсолютно поддерживает, восхищается ей, боготворит. И изрекает под конец очередную пошлость, возведенную в истину — в правду жизни.

Основной конфликт героя в том, что он искренне недоумевает, почему все остальные еще не живут так же легко, как он и его Богиня, даже Кисонька иногда подводит своими неуместными встреваниями.

Очередная цитата:

Стараясь говорить басом, избегая глупых смешков, к которым приводит смущение, я принял приглашение пройти вглубь жилища, где, усевшись на диван, принялся одаривать обитательниц квартиры.

Ни одна не осталась обделённой.

Совершенно не помню самих подарков, помню только, что вручил малышке маленькое боа из розовых перьев. Увидев заранее её фотографии в разных нарядах, я решил, что боа окажется кстати.

Когда я вынул боа из мешка, несколько пёрышек упали на пол.

– Что за странная вещь, столько мусора! – заквохтала бабуся, как если бы в курятник забрался лис. – Мы это уберём.

Сиротка подхватила:

– Мы это уберём! Уберём! От этого беспорядок!

Та, что в мужских трусах, наблюдала со стороны, скрестив на груди руки.

Корявые клешни и нежные пальчики слаженно скомкали розовые перья и затолкали в далёкие закрома.

Теперь мне иногда кажется, что однажды, спустя много лет, во время генеральной уборки, то несчастное боа попадётся сиротке на глаза и она с нежностью вспомнит Деда Мороза и новогоднюю ночь.

Мне хочется, чтобы так случилось.

Чувствуется искреннее изумление героя, почему все так набросились на это его пошлое, пернатое, розовое боа, которое он дарит на Новый год маленькой девочке. Он искренно изумлен и надеется, что когда-нибудь они осознают, что выкинули не противную тряпку, а красоту. К тому же сами они куда хуже, чем это несчастное боа: бабка в трусах, и девочка, которая противится неизбежному, ведь он заранее просчитал, посмотрел ее наряды, и понял, что боа ей пойдет, то есть причислил девочку к своему стану. И не ошибся, потому что из следующего описания девочки, мы понимаем, что это действительно подостоевскому развращенный ребенок, из тех, которые притворяются спящими, а сами подмигивают крадущимся к ним Свидригайловым с розовыми боа на шеях, чтобы растлить и отравить детскую душу.

Итак, Кисуля, Богиня, девочка-сиротка, есть еще какой-то невнятный плотник, называющий нашего героя игриво «малышом», и есть один очень важный для понимания нашего героя персонаж, но с которым автор, по сути, не справился. Не вывел до конца, нам самим придется его додумывать, дообъяснять. Это герой – борода. Вернее, мужик с бородой, печник.

Цитата:

Печник водит собой по кольчатому полиэтиленовому телу.

Полиэтилен издаёт полиэтиленовый скрип.

Печник водит собой по ободу Кисонькиного рта.

Кисонька издаёт нарастающий звук.

Здесь герой изображает, как Кисонька изменяет ему с Печником. И за это он изгоняет печника из книги:

Моя книжка, что хочу, то и делаю.
Больше ноги его здесь не будет.
Ни ноги, ни бороды.
С печной трубой и так всё в порядке, а камин как-нибудь без него достроим.
Харэ, баста, нет его больше.

8

Упразднил, а отомстить не успел.
Обидно.
Отыграюсь на бороде.

И я обоссал бороду печника.
То есть помочился на бороду печника.

Почему помочился, понятно, учитывая страсть персонажа к жидкостям. Но почему на бороду? Почему под предлогом мести любовнику ГГ гадит в бороду? Потому что борода издавна — символ русскости, Петр первый прорубая окно в Европу, рубил боярам бороды. Борода, это консерватизм, ретроградство, это патриархат, монархизм и домострой. И это, также может быть, лицемерие, ханжество и квасной патриотизм. И тут совсем не про барбершопную, хипстерскую бородку, а конкретно про ту древнерусскую бороду, которую носит в романе Печник, кстати, тоже очень русская профессия (у американцев же буржуйки, в основном).

То есть главный враг героя – профессиональный печник с исконно русской бородой, который огуливает его Кисоньку. Что значит огуливает? Ему, герою, в принципе приятны мысли о его жене с кем-то еще, но тут она изменяет ему с ненавистным ему человеком. Печник соблазняет Кисоньку, сбивает с пути истинного, мешает ей стать богиней. Печник – это угроза для главного героя и отходной путь для Кисоньки, которая не до конца принимает своего мужа, это подтверждают ее постоянные рефлексии, мешающие строить ему свой совершенный мир.

Конечно, нет никаких реальных причин думать, что Кисонька повяжет голову платком, пойдет в церковь и найдет там себе лохматого бородача в рясе. Но, видимо, наш герой боится, что она, как склонная к рефлексии, может выдумать себе, что там лучше, там, с печником, в его традиционности и надежности лучше, чем в сексуальной бесплодной пустоте главного героя (цитата):

– У нас продукты кончаются, – сказала Кисонька.
– Я съезжу, – произнёс печник со стоном.
– Я сам съезжу, – встрял я.
– У тебя же нет машины, – напомнила Кисонька.
– На автобусе съезжу.
– Надо много купить, ты дотащишь?
– Дотащу, – ответил я гордо.
– Я всё куплю, не волнуйся, – по-хозяйски сказал печник и похлопал Кисоньку по руке массирующей его плечо. Мол, он способен разрешить любую неурядицу. – Кстати, что у вас с сироткой?
– Да как-то… – начала было Кисонька, но печник перебил её.
– Чего вы сами-то не заделаете?
– Не заделаем что? – уточнила Кисонька.
– Мелкого! Зачем морочиться, чпок – и готово! Помощь нужна?

Вот за это наш герой и убивает печника, а потом и обсыкает его бороду, которая вдобавок оказалась еще и ненастоящая, то есть все русское, традиционное, оно в принципе ненастоящее — надуманное, придуманное, мифическое…

Видимо, его раздражает в Кисоньке это не убитая еще тяга к полноценной семье, и он боится, что с печником ей действительно будет проще осуществить задуманное.

Цитата:

Мелькнула мысль: а не обоссать ли печника снова?
На этот раз не одну только бороду, а всего целиком.
Раз Кисонька уверяет, что его повторное появление – результат моего золотого дождя, то и орошу его этим самым животворящим дождём повторно.

Но как-то это нечистоплотно.
Гости смотрят, да и не принял я сегодня столько мочегонного, чтобы подобные чудеса с такой частотой творить.

Стоя над печником с вытянутой рукой, я собрался произнести слова.
Я мог бы провернуть всё в полной тишине, но не по-людски это.
Нельзя же такие вещи молча делать.
А поговорить?
Я повернулся к Кисоньке и сказал:
– Я делаю это ради семьи.
А затем произнёс как можно более торжественно:
– Встань и иди.
Едва слова слетели с моих губ, как Цыпочка свалилась со стула.

Зачем автор в этой непристойный сцене говорит вдруг словами Христа: встань и иди? А это такой тонкий троллинг, постмодернисткий троллинг пресловутых чувств верующих, рассчитанный на то, что прогрессивная либеральная общественность его оценит. А сами верующие просто не заметят. Очень, надо сказать, осторожный подход. Этакий осторожный нонконформизм.

Осторожный нонконформизм

Если вы пишите унылую, блеклую прозу, но в душе-то вы интересный и смелый человек, повод ли это расстраиваться? Вы хотите быть стильным нонконформистом и гадить на заборы ограничений крутым кипятком, но не желаете прослыть экстремистом и — чтобы ваши книги внесли в запретный реестр, ведь это совсем уже не cool, верно? Тогда вам определенно зайдут те методы, что использует Александр Снегирев для придания своему по сути пустому и невнятному детищу лишней значимости.
Цитата из романа «Призрачная дорога»:

Интересно, что бы я сам писал другу и соратнику, если бы по его приказу меня приговорили к смерти?

Я бы пожелал ему счастья. Это ж каким грустным надо быть, чтобы забавляться казнями товарищей!

Это автор ставит себя на место Бухарина, пишущего из тюрьмы Сталину. Но просто высказать — вдруг — в художественном произведении свое мнение о Сталине, это хоть и совершенно нормально в кругах либеральных и даже полезно, но вот только банально как-то. Поэтому надо не просто сказать, что Сталин плохой, а сделать это… ну, как-то полайтовее, чтоб не напрягало никого это занудство про допотопного Сталина. Например, будет очень клево назвать Сталина Карабасом-Барабасом и сказать, что дело-то все было в том, что тот много грустил. Так и принадлежность к лагерю свою явно высказываешь и в морализаторский тон не впадаешь, что для автора особенно важно, учитывая его тягу к абсолютной свободе от всяких предрассудков прошлого, которыми, однако, он не брезгует растягивать свой текст, как резиновый. Самим их бесконечным упоминанием.
А когда в очередной раз почувствуешь, что надо придать своей писанине веса за счет чужих авторитетов, то, чтоб не повторяться, можно упомянуть уже не Сталина, а Гитлера, к тому же разницы-то вообще никакой нет, да?
Цитата из того же романа:

Ни богиня, ни тем более я не знаем немецкого, но звуки, которые издал её сын, показались вполне немецкими. И неудивительно, ведь слова он произнёс с гавкающей интонацией, а в конце выбросил вперёд правую руку на манер Гитлера. Речи последнего сын богини непрерывно смотрит в интернете и уже научился неплохо подражать кумиру. Богиня не осуждает привязанность мальчишки к тирану – иностранный язык лучше всего усваивается в игровой форме.

Если кто-то посмеет намекнуть, что автор индифферентно и даже положительно высказывается здесь о злодее Гитлере, такому занудному козлу всегда можно сказать, что он пересмотрел в детстве советских мультиков и не видит, что автор здесь доносит о дурном и заразительном влиянии на русских детей интернета, распространяющего речи Гитлера.
И да, автор опять, как и в случае со Сталиным, умаляет значение и вес Гитлера, низводит его до безопасной игрушки, которую можно снять с полки, обдуть, поиграться с ней и забросить под кровать. А чего его бояться, это же лишь призрак на сплошной русской дороге, такой же, как призрак коммунизма, или фашизма, разницы ведь никакой.
Цитата:

По рукам.
Согласились и взялись за лопаты, подстёгивая самих себя словечком «айда».
Айда, айда, айда.
Штыки вонзились в неподатливую русскую землю.
Айда, айда, айда.
Полетели во все стороны бракованные резиновые изделия.
Айда, айда, айда.
4
Забыл про собаку.
Она, конечно, облаяла работяг. Но не со зла, а для порядка.
Чтоб знали своё место.
Собака у меня немного наци.
На славян не лает.
Сразу хочу предупредить, что я её взгляды не разделяю.

Собака облаяла для порядка каких-то таджиков, и все вроде бы хорошо, потому что он, хозяин, а они шастают по чужим усадьбам в поисках дополнительного заработка, и почему бы их и не облаять, чтоб знали, суки, свое место, но зачем тогда это осторожное: нет, нет, я не экстремист, хочу предупредить, заявить официально, нет-нет, это просто собака, она – да, а я – нет. Ну, ведь, ты же нонконформист, автор? Где твоя гордость?
Очередная:

Малышом я играл с другими детками в песочнице.
Однажды мы обнаружили большие следы.
Это мог быть великан или даже цыгане.
Детки перепугались, и я предложил решение: великана, цыган и другие напасти можно отвадить страшным знаком.
Я начертил прутиком свастику.
Ничего о свастике не знал, кроме того, что это ужас-ужас-ужас и жуткая каракатица.
Детки воодушевились и всю песочницу плюс прилегающую территорию исчеркали свастонами.
Чья-то бабушка, увидев столь бурное процветание национал-социализма, приняла жёсткие меры. Стремительный допрос выявил зачинщика.
Донесли родителям, на неделю отлучили от мультиков.
Увидев, сколь стремительно совершается предательство, как быстро рушится союз единомышленников, я не утратил веру в силу свастики.
Пальцем на замутнённом стекле я вывел заветный знак.
Сквозь свастику Цыпочка просматривалась гораздо лучше.

Определенно вашему персонажу добавит крутости его такое вот игривое отношение к древним символам.
И еще одна:

Принадлежали ноги белому коню.
Настоящему белому коню.
Дедушка привёз из Германии.
Он рассказывал, как они заходили в дома и брали что нравится.
Ему ничего не нравилось: ни часы, ни фарфор, ни кольца. Платки шёлковые он на голову не повязывал, шубы бюргерские на плечи не накидывал. Сердце его было холодно, пока он не оказался в одной детской.

В той детской стоял белый конь.
Белый конь, набитый соломой.
Немцы взяли коня, выпотрошили, обработали раствором, натянули на каркас, набили соломой и приспособили на радость маленькому арийцу. Хорошо, если конь скончался своей смертью, а не был умерщвлён ради нужд детской промышленности Тысячелетнего Рейха.

Моё знакомство с конём состоялось спустя три с лишним десятка лет после описанных событий. Конь предстал передо мной уже весьма потрёпанным, побитым молью и навидавшимся.
Бабушка нет-нет, а упрекала дедушку в столь нелепом выборе трофея. Другие мебель привезли, картины, швейные машинки, а эта кляча на что?
Дедушка не унывал и подсаживал меня в седло.
Я обхватывал ножками шишковатые бока и кричал «ура», предпочитая, впрочем, ползать возле копыт.

Ну, во-первых, что все это бред какой-то и цирк с конями, я думаю и говорить не стоит, разве что посочувствовать дедушке этого фантазера. Но как ловко Снегирев в очередной раз (и тенденциозно) уровнял советский союз с фашизмом. Ладно, нацисты миллионами людей убивали, но ведь дедушка тоже не ангел, а мародер тот еще, чучело лошади из Берлина привез — белого коня (символ Апокалипсиса). Все они, по сути-то, уроды, одни из коней игрушки делают для маленьких арийцев, другие их домой как трофеи увозят. И жалко в этой истории только коняшку, которая, надеемся, своей смертью подохла. И хоть внучонок и баловался тоже вышеозначенной лошадью, все-таки орать «ура» ему не особо нравилось и шло, а все больше — возле копыт, возле копыт. Копошится.

Ну и последняя:

Слышите меня, безвинно и заслуженно пострадавшие? – здесь имеется намёк на относительно недавний ГУЛАГ и все прочие бесчисленные русские страдания, приобретшие за тысячелетнюю историю экзистенциальный и одновременно сувенирный оттенок.
Да и сама вопрошающая интонация тоже очень русская. Этакий обличитель, не страшащийся задавать даже власть имущим, даже, может быть, царю острые, неудобные, злободневные вопросы.
Само положение распластанного по почве человека подтолкнуло меня к традиции.

Можно было бы, конечно, порадовать либералов и рассказать очередной ужастик про ГУЛАГ, про какую-нибудь чекистку, сделавшую из застенок Лубянки личную БДСМ-студию, но все это уже было и скучно. Надо просто умалить этот надоевший ГУЛАГ (и все прочие страдания народа русского) до значения сувенира. Да, было, ну, и забудьте, поставьте на полку и пусть пылится. Не надо вопрошать, обличать, это же слишком по-русски. Будьте реалисты, оставьте своих призраков в шкафах, а скелетов достаньте оттуда, нечего их стесняться и прятать. И ничего вам экзистенциального, сундуки вы! Какое вам еще экзистенциальное? Щи лаптем хлебать. Хотите верны быть традициям, почвенниками быть, будьте, но только лежа на этой самой почве своим не вышедшим рылом и целуя землю, как Раскольников; и только через унижения и каторгу, как Достоевский, через ГУЛАГ и экзистенцию русского мудизма, можете обрести вы снова веру в традиции, подмосковные вечера, победу на фашизмом и прочие «глупости».

Как слепить «роман» из набросков

Есть подозрение, что заданная (и укоренившаяся) издательствами тенденция требовать от своих авторов не рассказы, не повести, а именно романы, сыграла с авторами – да и с ними самими – злую шутку. Умение писать и умение публиковаться – две совершенно разные способности; оттого и получается, что автор уже зарекомендовал себя как большой (ну, или средний) писатель и издательства ждут от него новый роман: лучше ведь от него — от человека с каким-никаким именем, — чем от какого-нибудь талантливого босяка с улицы, которого никто не знает и чьи книжки никому не уперлись.

Но, вот, проблема. У автора роман не идет, не идет роман: нет темы, нет героев, нет идей, нет слов, языка и смысла. Но и тогда современный подраскрученный автор не отчаивается, а, собрав из закромов все свои наброски да обрывочки, лепит все это в один «роман» и гордо несет в издательство. И издательство это примет, а куда деваться-то, не с улицы же романистов печатать?

Да и всегда можно сказать на занудные придирки «птеродактилей» от литературы: да у меня новая форма, ексель, что ты понимаешь? Что ты там себе надумал? Мы — это новое искусство, теперь все так пишут.
И с этим не поспоришь.

Но, вот, еще один момент. Хрен с ней, с новой формой. Нет, героев, нет сюжета, хрен с ним со всем. Но вот размер? Он же, как не крути, имеет значение, тут уж «своим виденьем» не отмажешься. Прошли те времена, когда «Бедные люди» Достоевского считались романом, теперь роман, это обязательно книжища, ну, или хотя бы книжица.
Но – наглость современных графоманов такова, что и это нисколько не пугает их.
Приведем пример из Снегирева:

Жена у печника замечательная.
Но постоянно готовит.
И всё с изыском.
У неё даже есть домашняя коптильня.
Мультиварка,
яйцеварка,
кофеварка,
аэрогриль,
агрегатик для изготовления колбасок,
хлебопечка и коптильня.
Не считая духовки, микроволновки, соковыжималки, миксера и ещё какой-то херни.

Откуда у современных авторов это необъяснимая тяга к «спискам кораблей»? Ведь даже гомеровский, христоматийный, список небезызвестный Мандельштам «прочел до половины», но списки современных авторов, видимо, читают целиком, хотя они и далеко не кораблей списки, и не колен израилевых, и даже не блюд на столе у Собакевича, а просто «какой-то херни».

Прилепин, например, перечисляет все, что у него орало из магнитолы по дороге из Москвы в Донецк, а уж Снегирев с его «бытописанием» вообще может не стесняться укладывать в списки все: от мультиварок до колбасок и тапочек.
Вопрос — зачем? С одной стороны — это удлиняет ваш текст, чем больше всевозможных списков в тексте, тем длиннее и сам текст. С другой — это еще раз удлиняет ваш текст, потому что списки подобает записывать столбиком. Впрочем, названные авторы ничуть не стесняются записывать столбиками все подряд, не только списки. Например, Снегирев:

После недолгих уговоров старушка в трусах продемонстрировала музыкальное видео.
Затем ещё одно.
И ещё.
А некоторые говорят, у нас пенсионеры не включены в актуальную реальность.
Какие образы населяли её клипы?
Крепкие объятия.
Подмосковные вечера.
Уважение к старикам.
Душевная близость.

Правда, под конец опять пошли списки, причем, надо отдать должное, это списочек — немного в разных вариациях — часто попадается в цитируемом произведении Снегирева и носит даже концептуальный характер:

Спрятавшись в шатёр, я вгляделся в подпись на обратной стороне.
Традиции и культура.
Творческие успехи.
Победа над фашизмом.
Патриотическое воспитание.
Уважение к старикам.
Укрепление боеготовности.
Отпор внешним вызовам.
Подмосковные вечера.

Почему не дают покоя Снегиреву эти подмосковные вечера вкупе с остальными традиционными ценностями? А потому что роман Снегирева называется «Призрачная дорога», и Россия, по его мнению, сплошная дорога, населенная призраками, вроде призрачной победы над фашизмом, или призрачным патриотическим воспитанием, и пр, пр, пр.
Ну, это мнение автора, и не за это его стоит судить, но надо отдать должное — как ловко он вворачивает его в повествование и банальное растягивание текста подделывает под авторский стиль.
Да и вообще, надо сказать, Снегирев в этом отношении куда изобретательней того же Прилепина: там где Захар в необъяснимом приступе нежности возьмет да и назовет (чисто по-пацански) женскую грудь грудками, Снегирев десять раз подумает. Но потом все равно — назовет женскую грудь грудками. Или грудкой. Но после обязательно припишет: да, я в курсе, что это совсем из другой области, это у курицы грудка, но я так хочу. Я так вижу.
Или возьмет и подобный вставит «предохранитель» в текст:

Вообще-то, я хотел здесь написать что-нибудь важное.
Что-нибудь оригинальное и мудрое.
Но забыл что.
Забыл, что хотел написать.
Схватил уже карандаш, но засмотрелся на Цыпочку и потерял мысль.

Конечно, то, что он засмотрелся на какую-то цыпочку, оправдывает все, и уже не докопаешься, что текст у Снегирева провисает: все так задумано.

Но самое, наверно, наглое и даже гениальное по своей наглости, это когда муза автора выдыхается и ее корректировки мыслей его больше не кажутся оригинальной находкой (на седьмой где-то раз), а выглядят, скорее, дурацким диалогом между надетыми на руки Степашкой и Петрушкой, — вот, тут Снегирев во истину перепрыгивает сам себя и выдает нечто:

Меня упрекнут в пренебрежении адекватной композицией, вменят в вину то, что вывалил на читателей целый ворох обрезков своего лоскутного мышления. Настриг чего попало неровными кусками, набросал обрывков на манер салата.
Честно говоря, один и весьма строгий отзыв уже поступил.
От кого?
От богини.
«Роман напичкан сценами собственной нервозности и прочего, что принято тщательно скрывать. Если задачей написания романа является крушение писательского авторитета, то она решена блестяще».
И ведь не поспоришь.

И действительно не поспоришь: чистосердечное признание даже на следствии помогает, а чего уж говорить о какой-то литературе.

В общем, есть ли какой-то плюс в этом во всем. Есть. Читать все эти «списки» и «столбики» очень быстро. Если обычного советского или имперского классика читаешь неделю, то тут и за день уложишься; дополнительно и палец прокачаешь. Если читаешь с компьютера, то колесико мышки крутишь постоянно. Можно пальцы менять, и тогда что-то типа эффекта эспандера получится.
Но, упаси вас бог, подумать, что вы тоже можете нечто подобное выкинуть и отослать в издательство. Вы же не Прилепин? И даже не Снегирев какой-нибудь, и в вашем случае совет: делай, как они, будет просто советом в пустоту, потому что опять упирается все совсем в другое. Бренд ваше имя или нет. Ну, а если не бренд, то может хотя бы на слуху в некоторых узких, пусть даже самых узких кругах, нет? Ну, тогда вам на «Проза.ру», ребята, а не в издательство.

Критика как форма текстуального паразитизма

Заключительный акт в разборе романа Снегирева «Призрачная дорога». На этот раз говорим о вступительной статье к роману под авторством Валерии Пустовой. Конечно, с этого можно было начать, но оно заслуживает того, чтоб им подытожить и поговорить об этом явлении отдельно. О явлении зарождения «критики» из ничего. Из облачка.

Некоторое время назад, когда роман Снегирева только вышел и когда я хотел прочитать его еще свеженьким, отвадила меня от этого дела именно эта злополучная вступительная статья, которую я и до конца-то не прочитал, набычившись на слово «архаика».

Статья, и два момента в самом начале ее:

Выпрыгнувшая из текста говорящая голова Быкова (что же они все будут делать, когда его не станет и некому будет так изящно оправдывать их графоманию) и, как я уже сказал, слово «архаика».

Снегирёв ищет новое, отматывая время литературы назад, в архаику.

И это при том, что внешне его роман современно, даже модно прикинут. В нём есть всё, без чего трудно представить текущую литературу.

Что есть архаика? Я долго думал, что в романе можно примазать к архаике. Ну, конечно, бросается в глаза сделанное в мифологической стилистике убийство печника и сразу вспоминается Апдайк, плотно работающий с мифом, его романы Кентавр и др., где ему удалось срастить миф и объективную реальность. На нечто подобное есть хиленький намек у Снегирева, происходящий, правда, из совсем других запросов, нежели у Апдайка. Скорее, ритуальных, чем художественных: чтобы убить бороду. Миф ведь это и есть ритуал. Или эти отступления исторического плана: из войны 1812 года, или какую-то древность про коммунистов, что само по себе уже архаика. В общем, если постараться можно найти и обосновать в тексте Снегирева и архаику, но на это ушла бы еще одна отдельная статья.

Далее для затравки автор статьи вкратце перечисляет фабулу романа, умело окутывая свои мысли флером зауми, вынужденной интеллектуальщины, ну, потому что статью писать надо, и писать ее надо не обывательским языком, а показав, что институт заканчивал. Так что рядовой читатель и не поймет сразу, о чем идет речь, а прочитав статью, и вообще о ней скоро забудет, но пыль в глаза уже пущена: какие научные термины, какой серьезный подход к этому роману, который я купил, который я буду читать.

Семейная травма – действие закручивается вокруг конфликта мужа и жены, не согласных в том, как обойти приговор бездетности. Социальная драма в подсветке психологии – ребёнка, которого есть шанс удочерить, изводят выбором и двойными стандартами родные бабки. Меланхолия внутренней эмиграции – действие разворачивается в деревне недалеко от Москвы, где даже при наплыве гостей неизбежно уединение со своими страхами, проекциями и страстями. Исповедь и компенсаторные механизмы лузера – роман написан от лица писателя, который нарывается на подвиг, сбегая от неудачи, и не находит слов, чтобы прямо поговорить с женой о том, что их мучает. Сатира и вызов – то и дело в романе продёргиваются обмусоленной ниткой образы беженцев и гастарбайтеров, воцерковленных по моде и патриотов на словах, блогерской показухи и самодовольной социофобии.

Затем автор отыскивает в произведении некий конфликт:  соперничество документальности и художественности, документальность представляет Кисонька, врывающаяся в текст повествования, художник – ее муж, писатель данного текста.

Писатель придумывает – Кисонька обдирает образы до фактов. Писатель закручивает сюжет – Кисонька рассказывает, как было на самом деле. Писатель «так видит» – Кисонька просит разуть глаза.

Роман движется за счёт ритма созидания и разрушения, как сам мир, в котором чередования рождения и смерти, роста и убыли, расцвета и угасания бессчетно репетируют акты Творения и Конца, между которыми, будто в подкладку вселенной, завалилась и копошится вся наша жизнь».

Здесь критик очень умело поэтизирует свое впечатление от романа. Берет какой-то смысл, который на самом деле и содержался в некой степени в тексте; и, скользя по ободку этого смысла, наращивает свой собственный образ, как бы паразитируя на тексте и создавая свой собственный текст, который может уже иметь к изначальному импульсу стороннее отношение. Конечно, таким методом критик дает много работы и другим критикам, которые также могут паразитировать и наращивать свой текст на его тексте.

Вдобавок он тем самым еще раз подслащает пилюлю, свое мнение критика делает позитивным, восторженным, что также должно работать на положительную оценку романа читателями. Потому что вступительная статья для книги, которая издается, которая одобрена издательством, не может содержать какую-то явную критику и тем самым бросать тень и на автора, и на тех, кто его издает; да и читатель скажет: зачем вы мне это продали, если сами же написали, что оно плохое. Никто вам на рынке не откроет, что у него не дозрели помидоры. А если и откроет, то только для того, чтобы вы купили у него другие помидоры, которые получше и подороже.

На самом деле никакого соперничества и конфликта между документальностью и художественностью в романе нет, просто автор его выбрал такую форму повествования, когда часть его мыслей проговаривает рассказчик, а часть герои второстепенные. Это вроде Чернышевского, который в «Что делать?» вламывался в текст со своими изуверскими отступлениями и обращениями к читателю. У Снегирева, к читателю взывает не только сам автор, но и все подряд.

Далее автор, чтобы как-то сравнить и добавить веса статье, ссылается на прошлый роман Снегирева, где как-то «компрометировался» тренд на исторический роман, здесь же автор уже якобы играет на запросе на социальную травму.

Новый роман выходит на фоне нарастающей востребованности документальных свидетельств о личных и социальных травмах. Стоит ли говорить, как угловато, вертляво и шутовски встраивается он в этот новый ряд актуальной литературы и как опасно порой замирает на самом краю пародийной исповеди?

Да, это было, в приведенных выше примерах, когда автор Снегирев касается темы репрессий и не говорит про них «с насупленным лицом, пуская слезу», а несколько так иронизирует над этим и вообще сравнивает с сувениром, который надо уже обдуть от пыли, поставить обратно на полку и забыть.

Цитата:

Документальность – это рассказ об опыте, неотъемлемом и неповторимом, как имя. Это сага о том, что, в силу личного переживания, стало принадлежностью конкретно этого человека. Это попытка поделиться тем, чем на самом деле поделиться нельзя…

Ну, во-первых, понять это трудно даже в тот самый момент, когда это непосредственно читаешь, а что говорить о читателе, который пробежал статью и уже погряз в самом романе с головой, да он вообще забудет об этой статье, не говоря уже о том, чтобы как-то соотнести эти слова с романом, насколько они адекватны. А пыль уже пущена, бисер промелькал перед расширенными зрачками, и читатель, уже клюнул: ага, как умно о нем пишут, значит, что-то в этом есть, надо почитать.

Все это, в принципе, имеет быть во внутренних переживаниях критика, тут надо отдать должное его таланту: когда он умеет вытягивать сокровенный смысл из какой-то канцелярщины.

Цитата:

Лев Толстой говорил, что, возьмись он ответить на вопрос, о чём его роман, ему пришлось бы написать его целиком заново. Так и понять документальное свидетельство по-настоящему возможно, только пережив его лично и заново.

Толстой имел в виду, скорее всего, то, что все, что он хотел сказать своим романом, он уже сказал непосредственно в самом романе. Ни к чему выводить какую-то эссенцию смысла. Каждое слово романа значимо, иначе бы он ограничился статьей. Но причем тут роман и документальное свидетельство, которое, чтобы понять, нужно пережить заново? Это очевидно, что художественные произведения на исторические темы для того и создаются, чтоб читатель мог как бы пережить то, о чем он знает только из документа. Но тут широкое поле для манипуляций, и насколько автор романа придерживается документа, настолько и можно судить о том, что читатель в действительности переживает и чему сопереживает, – историческому полотну или мистификации.

Далее опять много всякого, по существу, словоблудия (про аллегорию с резиновой землей) (хотя я отдаю себе отчет, что так словоблудить может далеко не каждый, так надо еще уметь, и нужен определенный талант), целью которого составляет апология Снегирева как несостоявшегося «документалиста».

Литература – способ отступить, переиграть и навязать жизни свои правила.

Неслучайно рассказчик в воображении охотно включается в полуисторическое-полумаскарадное шествие наполеоновской армии, отступающей из Москвы по дороге от ближайшего «Ашана» к его деревенскому дому.

Отступление в романе – больше, чем метафора. Это художественная стратегия торжества над фактами.

Автор этим говорит нам как бы, что Снегирев не виноват, просто он ставит выдумку выше факта. Критик оправдывает разрозненность повествования текста, не оправданные отступления, несвязность, и называет это авторским неповторимым стилем и даже торжеством над фактами. А факт, в общем-то, один: что данный роман – очередной графоманский опус.

Далее автор вспоминает уже не «Веру» букероносную (да разрешится она уже своим букером), а первый роман, чтоб еще раз наддать веса статье и подкинуть как раз «документации», ссылок на конкретные документы писательской деятельности самого Снегирева.

Новый роман Александра Снегирёва – о том, как раскочегарить в себе творящую энергию. И быть готовым пересоздать мир после разрушающей встречи с самим собой.

Иными словами, роман Снегирева о том, как написать роман, если писать вам не о чем и как смириться с тем, что писать вы не умеете, а можете только графоманить. Это и называется «раскочегарить» (аллюзия на Печника, поимевшего Кисоньку-музу, чтобы родился роман) в себе творящую энергию, признать себя ничтожеством и вопреки всему написать роман, пусть и ничтожный.

Александр Снегирёв написал не исповедь, не сатиру, не семейную драму, не монолог-doc – хотя всем этим жанрам находится место в его новой книге.

Он написал роман-обряд.

Это не магический реализм, а реальность магии.

Это правда. Выше мы говорили о том, как магически, ритуально автор и его герой осквернили в романе исконно русскую бороду; и это было не просто модернистским ходом, а самый настоящий ритуальный во всех отношениях акт казни ненавистной фундаментальной бороды, выражающей собой домострой и прочие дремучие «гадости».

Это замыкание времени в магический круг, где точка смычки – мистическая встреча с тем, кто только на первый взгляд кажется рассказчику незнакомцем.

То есть впадение в дурную бесконечность бессмысленного повествования.

И растяжение пространства, обрастающего карманами подземелий, сараев, мерцающих комнат, срабатывающих как лаз для инициации, куда рассказчик попадает будто мальчиком, не знающим себя и своих сил, а выходит, как признаёт хотя бы одна из вечно предающих его женщин, «другим человеком».

То есть растяжение текста (текстика, обрывков, набросков) – до размеров романа. Раздувание из мухи слона.

Это проза базовых ритмов и сущностных рифм, когда явления повседневной жизни притягиваются друг к другу, как женское к мужскому.

Яркий пример талантливого словоблудия. Сказать такое можно про любой роман, обыватель все равно ничего не поймет. «Преступление и наказание» Достоевского, что такое? Конечно, проза базовых ритмов и сущностных рифм, когда… «Голый завтрак» Берроуза, что же это может быть как не сущностные рифмы и проза базовых ритмов?.. Или «Школа для дураков» Соколова? А может, новый роман Захара Прилепина? В общем, мы к тому, что можно говорить о чем-то, не говоря о нем по существу, создавая некую иллюзию осмысления, а по факту просто информационный вакуум «смыслов», высосанных из пальца.

Это танец поворота, в котором дом кружится вокруг хозяина, благодетель – вокруг сиротки, соперники – вокруг верной жены, сладости жизни – вокруг случайной смерти, вдохновение вокруг утраты.

Это пляски на гробу литературы, костьми легшей под натиском нуворишей от постмодернизма и нового реализма. И мой личный твист на могиле «Призрачной дороги», в которую я, надеюсь, ее закатал.

Редкий пример писательского шаманизма, возвращающего литературе её доисторический смысл – ритуала, в круге которого смыкаются точки выхода и входа, смерти и зачатия, горя и надежды, слова и жизни.

Ну, это патетика последних слов статьи сразу сходит на нет, как только появляются перед глазами первые строчки самого романа, и никакой восторженности подобной в нем уже не находишь. Соглашусь, что имела место некоторая ритуальность (про это мы говорили много и основательно). Но вот, что добавим по поводу шаманизма: любую непонятную неразбериху и нагромождения текста можно, в крайнем случае, назвать шаманизмом. Возможно, прокатит. Когда вас на рынке (алчущего тех как раз (см. выше) отрецензированных свежих помидор) окружила толпа цыган, наговорила вам в уши какой-то чепухи, и вы в итоге остались без кошелька; что это было как не акт шаманизма? Колдовства, магии? Когда вы купили роман, надеясь на интеллектуальное время препровождение, а вместо этого окунулись в мир каких-то недоделок и духовного бесплодия, то это тот самый шаманизм писательский с вами случился. Не надо писать никаких гневных отзывов на сайтах книжных, и даже поджигать самую книгу и бросать в прилавки магазинов, никакого экстремизма, побойтесь бога, просто смиритесь перед магическим и необъяснимым. Поверьте автору.

Оставляйте комментарии — нам важно ваше мнение

Закрыть меню